Добрых полтора часа лесник выяснял отношения с лесонарушителями. Составив акт, он принуждал их расписаться. Они же потрясали перед ним какой-то справкой, якобы дающей право брать саксаул именно на девяносто шестом, причем без уведомления и позволения лесника. На справке стояли какие-то штампы и подписи. Но это на Марата не произвело ни малейшего впечатления, и нарушители, проклиная всех на свете, повезли в Байтал (есть такой поселок на окраине Муюнкумских песков) лишь трухлявую саксаулину, которую они успели выворотить. Да еще — копию акта о лесонарушении…
Солнце между тем поднялось, стало пригревать. Подул теплый южный ветер. Кусты и деревья почернели, на ветвях не осталось даже следов инея и наледи. Серебро испарилось, остался черный чугун твердых саксаулин. Сухо шелестели линялые бороды седина, издалека похожие на мотки ржавой проволоки. Тонкий снежный наст на склонах и гребнях барханов исчезал буквально на глазах. На выгревах заблестели мокрые проплешины, обозначились узоры прошлогодних свей. Рыхлые сугробы стали оседать.
Как мираж исчезла зимняя сказка, улетучилась, испарилась вместе с инеем и наледью. Колея от машины наполнилась талой водой. Тут и там на песке заблестели ручейки с бочажками и перекатами.
А вечером ветер переменился, подул холодный «джамбул»-ветер, и склоны в одночасье покрылись тонкой коркой, слепящей глаза. Только саксаулы по-прежнему оставались черными или пепельно-серыми: ветер высушил их, выдул влагу с ветвей и стволов.
На кордон возвращались в темноте. Ветер гудел, свистел, но на душе было радостно и светло.
Оно и теперь у меня сохранилось,— это ощущение внутреннего просветления, когда я вспоминаю зимнюю поездку в Казахстан. И без сожаления думаю о том, что не написал обещанный очерк в журнал, даже репортажа не настрочил в местную газету. Порой бывает так. Не идет работа, просто стоишь у окна и разглядываешь мокрые лохмотья облаков, которые тянутся над унылыми кубическими железобетонными утесами Купчино, жилого района в Ленинграде, вспоминаешь те чудесные минуты, когда прислушивался к чуть различимому звону падающих льдинок. Вспоминаю также лесника Марата, гарцующего на лошади по барханам и расстилающего вафельное полотенце между саксаулинами на чистом снегу в межбарханье…
Возможно, именно такие воспоминания и помешали мне выполнить заказы редакций — написать очерк и репортаж, где бы действовали решительные и неумолимые лесники и егеря, задерживающие браконьеров и всяких лесонарушителей.
О. Стерликов