Каждый из нас занят своими мыслями. Моего спутника скорее всего преследуют домашние заботы. У него на подворье скот начал телиться-ягниться. Чуть недоглядишь — затопчут в тесном тростниковом хлеву ягненка или теленка. И саксаульник не так-то просто сохранить: рядом асфальтированное шоссе. Большое удобство не только для жителей района, но также и для лесонарушителей. То есть для тех, кто предпочитает ломать саксаул там, где им вздумается и сколько захочется… Что же касается меня, то я — гость, горожанин, наслаждаюсь новыми впечатлениями. И конечно же, не обременен ни заботами, ни хлопотами.
…Спешились. Лошадям пора отдохнуть, да и самим размяться не мешает. Спускаемся вниз, в межбарханье, где стынет саксауловая рощица. Разумеется, лошадей не оставляем на гребне, а ведем за собой на поводу.
Задав в торбу овса, Марат отходит в сторону и расстилает на снегу чистое вафельное полотенце. Верный своей привычке, привитой дедом-кожой (духовное лицо, имеющее право совершать мусульманские обряды) в раннем детстве, он каждый день расстилает полотенце, становится на колени и просит аллаха быть снисходительным к его грехам и прегрешениям, которые, как он считает, человек неизбежно совершает в течение дня.
Я же, безбожник, присаживаюсь на поваленную саксаулину, горбом выпирающую из-под снега, извлекаю из коржуна (переметная сумка из кожи, в которой находятся продукты или необходимые в пути вещи и предметы) фотоаппарат. Снимаю чугунные узоры саксаулин, то есть отдельно стоящие деревья, а также твердые перья инея на веточках. Кажется, протяни руку, тряхни как следует ветку — и зазвенят покрытые инеем и наледью ветки. Протянул руку, сильно качнул саксаулину — нет никакого звона, только костяной звук. Впрочем, услышал, как отслоившиеся льдинки падают с легким, чуть слышимым, почти на грани воображения, звоном.
На склоне бархана внимание привлекла огромная саксаулина, какие теперь встречаются редко. Ее ветви, отягченные изморозью, поникли почти до самой земли. Возле толстого кривого ствола, под кованой серебристой кровлей, пожалуй, могли бы укрыться мы с Маратом верхом на лошадях. Я попытался пройти к саксаулине напрямую, но увяз в сугробе. Туда без хлопот можно пройти и через полянку, но я не хочу отвлекать и беспокоить Марата, углубленного в молитву.
Присел на корточки, разглядываю следы: заячьи, лисьи, много волчьих и шакальих. И джейраны, вижу, забредали в рощицу, чтобы поглодать саксауловых веточек. Там и сям из-под снега торчат клочья селина — пустынного злака, заселяющего сыпучие барханы.
Фотографируя следы, я радуюсь, что нынче выпало так много снега и намело такие сугробы, как этот, оказавшийся неодолимым препятствием на моем пути. Ибо он по весне напоит все, произрастающее в этом пустынном урочище, — и ерекчоптраву, и горькую полынь, и тюльпаны пахучие, желтые и оранжевые, и маки алые… И конечно же, диких животных, исконных обитателей девяносто шестого.
Я передумал идти к большой саксаулине и направился в заросли тростника, желтеющего на дне котловины, окруженной барханами. Так проще: это не требует особых усилий и напряжения. Нет никакого желания преодолевать всякие препятствия. Прекрасный день гасит жажду действия, движения, настраивает на размышления. Причем и тростинки тут на редкость высокие, таких нынче не увидишь и в Прибалхашье. И все они украшены пушистыми желтыми метелками. Марат называет их пухалками… далее
О. Стерликов