Белые ночи снова пришли в Санкт-Петербург. Городу было всего шестьдесят восемь лет, а он уже перегнал, перерос главные древние европейские центры. Красою же своей, строгостью дворцов, отраженных спокойными водами Невы и ее младших сестер, выделялся Санкт-Петербург среди столиц, как юная красавица в кругу почтенных дам. Но в день, который мы считаем началом белых ночей — 22 мая, примерно пополудни, пришла в город и большая беда: возник огромный пожар на Васильевском острове.
Нет, не удалось Петру Великому превратить Васильевский в центр города. Только вдоль набережных стояли добротные каменные дворцы и дома богатых горожан, а чуть углубись, отойди шагов сто от берега, обозначенного ровными рядами деревянных свай, и попадешь в царство дерева. Податливый, дешевый и долговечный материал этот искони полюбился русскому человеку. Строились привычно, с удобствами — чтобы все под рукой, поближе, потеснее. И когда загорелось в переулке за академическим домом, что на углу Седьмой линии и набережной, огонь сразу почувствовал себя вольготно, удобно. По деревянным крышам домов и сараев, поддерживаемый юго-восточным ветром, он атаковал стремительно и мощно и, будто под прикрытием беглого ружейного огня, оглашал воздух сухими выстрелами, изредка прорывая черную дымовую завесу огромными огненными знаменами.
Победа была полной и сокрушительной: уже через три часа огонь торжествовал на огромной территории от Седьмой до Двадцать первой линии и от Невы до «Большой першпективы». Обезумевшие жители уже не пытались ничего вынести, спасти, а только смотрели на огонь молча, завороженно, стоя поодаль и крестясь.
Набрав силу, пожар принялся и за каменные дома набережной. Здесь люди жались к самой воде, побросав скарб прямо на сваи. Целая гора мебели и вещей выросла напротив дымящегося дворца графа Миниха. Жарко было в двухэтажном доме на подвалах, примыкающем к пылавшим деревянным постройкам питейного дома на углу Десятой линии. Обитатели каменного дома что-то кричали друг другу на непонятном языке: здесь жили швейцарцы. Вдруг один из них, крепкий ремесленник, ринулся в почерневшую дверь и вскоре снова появился, держа на руках одетого в дорогой халат слепого старика — хозяина дома. Звали старика — Леонард Эйлер.
Среднего роста, хорошо сложенный, он по привычке держал широко открытым левый глаз под взметнувшейся густой бровью: всего четыре года назад этот глаз был еще зрячим. Правый глаз всегда полузакрыт, он не видит давно — еще с первого приезда в Россию, от великих трудов над географическими картами и нечеловеческой вычислительной работы. Высокий лоб обрамлен сединой, губы сжаты в полуулыбке, нос великоват, на лбу, щеках и под подбородком — глубокие складки. Облик человека доброго. Почувствовав под ногами землю, он стал громко повторять два иностранных слова, а потом дважды, на чистом русском языке, произнес: «Мои рукописи!»
Ничего ценнее их не было во всем Петербурге. И люди снова бросились в дом, в кабинет. Туда, где еще пять минут назад слепой ученый, не видя и не слыша пожара, отчетливо «видел» весь ход лучей в сложной оптической системе: он вновь и вновь проверял законы света, только что изложенные им в последнем, третьем, томе его «Диоптрики».
Большинство рукописей удалось спасти. Сгорела библиотека и вся мебель дома. Среди пропавших рукописей особенно жаль было подготовленную на конкурс статью по теории движения Луны. С нее-то и начал Эйлер восстанавливать утраченное: заново продиктовал по памяти всю работу сыну — профессору математики Иоганну-Альберту… далее
В. Васильев