Высокий Нелидовский холм оказался у самого лезвия того страшного смерча, который хоть и коротко, но так грозно-разрушительно прошелся по нашей костромской земле и вызвал столько людской молвы.
В тот час я был на речке Покше: все видел и все слышал. Смерч буйствовал в двухстах метрах от Нелидовского холма. Было солнечно и тихо. Но вот небо затянуло хмарью, колыхнулся и тут же круто вскипел ветер. Гром мощно потряс небо и землю. С первыми брызгами дождя в речку полетели сорванные зеленые листья и ветки. Струение воды в Покше вдруг остановилось, и его на какое-то мгновение страшной силой подало вспять.
Ветер зверел: в небе рвал на космы тучи, закручивал их, бросал на землю, таранил деревья, кусты. Влево, в Дудкинском лесу — он уступами спускался к речке Покше, — раздался страшный плотный шум, будто сразу два десятка вертолетов заработали там, и треск, резкий непривычный. Там росли сосны и ели, березы, ольхи. Не все знают, что сосны и ели при любых ветрах не гнутся, ходят вкруговую, раскачиваются вершинами, тем самым гася ветровой напор. Такова особенность этих деревьев: неуступчивы. Оттого они и прямы, как бы уже сразу, от природы, готовы на мачты кораблей. И послужили, честно и преданно послужили морям-океанам. Это мы знаем.
Смерч несся со страшной силой и обрушился на лес: сосны и ели, верные своим извечным правилам, не уступили. Не согнулись! И начался жестокий лесоповал: иные сосны и ели срезало до половины ствола, другие выворачивало с корнем, третьи поднимало и швыряло куда попало. Вот что гудело и трещало — деревья, которые ломало, коверкало, крушило.
Обоюдоострое лезвие смерча шириной метров в тридцать — сорок, пройдя Дудкинским лесом, резануло по левобережной полосе, тиснуло воду в омутах, да так, что потом всплывала убитая рыба, наткнулось на гору Катаиху, но не полезло вверх, а, разметав лес на ее подошве (сосны и ели были растерзаны так же, как в Дудкине), вонзилось в лесистое русло ручья Кичёмки и, все сметая на своем пути, вырвалось на простор. Угасая, все же сорвало крыши с домов в деревне Тюлиндино…
И тут вместе с ливнем ударил град, отвесный, крупный, иные градины, льдисто-синие, были с голубиное яйцо.
Что тут началось на речке! Градины били в нее, словно картечь, фонтаны воды подскакивали метра на полтора.
Жесткий, жутковато-железный гул повис над рекой влево и вправо насколько видел глаз.
И этот смерч и этот градобой мне, солдату Великой Отечественной войны, напомнили ее страшные картины…
Но вот затих ветер, унялся дождь, выглянуло солнце, и мир передо мной опять лежал в своей изначальной красоте.
В поречном леске принялась высвистывать иволга: «Счастлива… Счастлива», — ее можно было понять.
В речке расплескалась верхоплавка, и ее круги как бы сглаживали все пробоины, которые нанес Покше град. А хлопок пастушьего кнута как бы поставил на всей трагедии, что разыгралась в природе, последнюю точку.
В. Бочарников