Есть у меня четыре вещицы, совсем простецкие, но дорогие мне нет-нет да и беру я их в руки, сразу отключаясь от суетных забот — тревог текущего дня.
Вот кусок сосновой коры, сверху весь шероховатый, с изломами, словно кованный из меди, а с изнанки похож на темно-коричневую каракулевую смушку. Взгляд, поворот в руках — и сразу этот кусок коры возвращает меня в весну 1976 года, переносит в судиславские леса, где на взгорке мой друг лесовод Сергей Николаевич Багаев еще в 1961 году впервые в этих краях отыскал заветную карельскую березу. Той весной мы делали телевизионный фильм «Пора березового сока», и все: Багаев, я, оператор Сережа Григорян и его помощники — приехали заснять эту элитную березу. К нашей радости, она была жива-здорова: ствол с Наплывами под зачерненной корой, редкие ветви, крохотные зеленые листочки и сережки… Скромна, застенчива, даже невзрачна на вид, но это ее хитрость: прятала свою красоту там, за корой. Вспомнились слова Гераклита: «Природа любит скрываться».
Вот с этой карельской березы были взяты Сергеем Николаевичем семена, много семян, их он высеял на плантации под Костромой… Семена взошли, с годами обернувшись в березовую рощицу.
…А рядом с березой, как бы бессменным сторожем, стояла огромная, вековая сосна: ствол прям, могуч, неохватен в комле, а зеленая вершина — та где-то под самым куполом проясненного, весеннего, голубого неба. Вот от этой сосны я и отколупнул кусок коры. На память. Не знал я тогда, что спустя годы он будет лежать рядом (чудеса да и только!) с пластинкой карельской березы, родной дочери той самой первой, заветной. Правда, на эту встречу двух вещиц ушли годы и годы…
Дивно красива березовая пластина: навсегда останется тайной, какие страсти бушевали в глуби дерева. Рисунок художника — а в его роли выступила сама природа и, конечно, постаралась, превзошла все возможное и даже невозможное — неповторим. Пластинка как бы оплеснута солнцем, спело-янтарна; тут и там коричневые черточки, завитки, то соединенные в овал, то в клубочек, то это зернышки; то видится какая-то фигура, то пятнышки, как на весеннем снежном поле; то какие-то ручейки. И все это на пластинке размером в ладонь!
Кусок сосновой коры, пластинка карельской березы… Теперь я знаю, что охраняла могучая судиславская сосна: охраняла она не только соседку — карельскую березу, а красоту ее, вот что.
Третий предмет на радиоприемнике — смуглый волнистый, слегка лоснящийся и очень тяжелый на вес брусок мореного дуба, пролежавший в воде целых семьдесят пять лет. О нем вспомнил дед из деревни Рыжкове, и дуб с трудом достали мужики, местами его древесина уже обуглилась, крошилась, как уголь. Немудрено. Ведь мастера-мебельщики морят дуб в воде всего пятнадцать — восемнадцать лет, а этот отлеживался семьдесят пять.
Зная, что для меня любое дерево и любо и дорого, брусок мореного дуба подарил мне нелидовский мастер Николай Игнатович Ухличев… Ласкаю пальцами темный с красивыми линиями и прожилками дубовый брусок и думаю: лет полтораста росло дерево да семьдесят пять лежало в обществе рыб, в воде, значит, ему двести двадцать пять лет!
Ого! Еще великий Ломоносов был жив, а Емельяну Пугачеву было всего-навсего двадцать годов…
Вот таков он, мореный дубовый брусочек! Я кладу его рядом с другим, светло-коричневым. Возьмешь тот брусочек, зажмуришь глаза, нюхнешь крепко и улыбнешься — яблоками пахнет. Или это только кажется?! Нет, яблоками! Брусок-то яблоневый.
Это все, что осталось от моей яблони, которую сожгли морозы недавней лютой зимы, мы таких и не видывали на костромской земле.
Ах какая это была щедрая яблоня! Плоды крупные, зоревые, как снегири, на всех ветках обильные. Возьмешь яблоко и не сразу несешь ко рту, катаешь на ладони, любуешься, радуешься. В меру мягкое, сочное, вкусное. Всех деревенских угощал я этими яблоками. Нравились они не только людям, но даже… и нелидовским коровам. Да, да. Подойдет иная буренка, вскинет голову и языком срывает с перевесившихся через изгородь веток плоды, смачно хрумкает, а то подбирает те, что осыпались… И сороки, и дрозды были знакомы с теми яблоками: пробьют клювом кожицу и сосут ароматный сок.
…Простые вещицы. Но они мне дороги и всегда перед глазами.
В. Бочарников